Подведены итоги конференции «Метаморфозы международного правосудия»:

18 и 19 сентября 2026 года в Москве, в Библиотеке Центра международных и сравнительно-правовых исследований, прошла международная научная конференция «Метаморфозы международного правосудия». В течение двух дней учёные, судьи и практикующие юристы обсуждали изменения, которые происходят в области международного правосудия: его институтов, функций и отношений с государствами. Спонсорами конференции выступили коллегия адвокатов «Монастырский, Зюба, Степанов и партнёры» и адвокатское бюро «Brevia».

Конференция открылась презентацией журнала «Международное правосудие», посвященной его пятнадцатилетней истории и юбилейному выпуску. Итоги состоявшихся дискуссий подводит Максим Александрович Лихачёв, кандидат юридических наук, член Редколлегии журнала.

Одной из задач программы было соединить фундаментальные, теоретические и даже историко-философские вопросы с проблемами прикладного характера. Этот замысел определил тематическое разнообразие восьми заседаний: от климатического правосудия, консультативной функции международных судов и деятельности судов региональных интеграционных объединений до применения международного права национальными судами, реформы инвестиционного арбитража, стратегии ведения международных споров и вопросов иммунитетов в национальных юрисдикциях.

При этом программа изначально не претендовала на охват всех возможных направлений международного правосудия. Некоторые темы не получили отдельного заседания, но были осмыслены и обсуждены в дискуссии. В частности, проблематика прав человека оказалась заметной и в обсуждении климатических споров, и в разговоре о соотношении международного и национального права.

Само название конференции — «Метаморфозы международного правосудия» — задало рамку для итогового разговора: вместо привычной риторики «кризиса», «провала», «перелома» или «смены парадигмы» участники говорили о системных изменениях, не отрицая их глубины и значимости. Нарратив кризиса слишком легко привлекает внимание и столь же легко становится инструментом спекуляций и преувеличений. Метаморфоза предполагает более сложный взгляд: правосудие меняется, иногда радикально, но это ещё не означает его разрушения.

Первый итог конференции связан с растущей ролью международных судов. Суды не идеальны, но отсутствие судебных механизмов едва ли сделало бы международный правопорядок лучше. Один из выводов дискуссии звучит предельно ясно: суды выковывают право, а право живёт в зале судебного заседания.

Спор о пределах судебного толкования далеко не нов. Тут уместно провести историческую параллель с оценкой Чезаре Беккариа, который ещё в 1764 году в трактате «О преступлениях и наказаниях» выступал против такого положения, при котором судья, толкуя закон, фактически получает власть законодателя. Сходные опасения сопровождали и дискуссии о правовых основаниях деятельности международных судов в начале XX века, в том числе вокруг формулировок статьи 38 Статута Постоянной палаты международного правосудия (сегодня Статута Международного Суда ООН).

Практика показала, что полностью отделить применение права от судебного участия в его развитии невозможно. Поэтому судейское «правотворчество» следует рассматривать не только как риск, но и как один из способов жизни права. Эта мысль может быть выражена и более образно: «людям в мантиях доверия больше, чем людям в пиджаках» — при условии институциональной независимости, профессионализма и качества судебной аргументации.

Вторая тенденция — усиление взаимного давления судов и государств. Государства воздействуют на международные судебные институты, но и судебные решения всё заметнее влияют на поведение самих государств. Государство при этом постепенно утрачивает монопольное положение в качестве единственного мыслимого творца международного права. Формула «Лотоса» и принцип согласия государств по-прежнему актуальны как основание классического международного права, суверены продолжают сопротивляться расширению внешних ограничений, однако международно-правовой ландшафт всё очевиднее включает в процессы нормообразования и другие голоса и интересы (через новых субъектов, акторов).

Одновременно международные суды чаще всего сторонятся прямого участия в политических баталиях суверенов. В ходе конференции обсуждались юридизация политических процессов и меняющаяся в связи с этим роль международных судов: в выступлении Ангелики Нуссбергер была подчёркнута историческая логика создания международного суда как альтернативы насилию в отношениях между государствами. Эта оценка позволяет несколько иначе посмотреть и на критику legal warfare: если спор переносится in the courtroom из пространства battlefield, само по себе это уже имеет ценность.

Третья тенденция — усиливающаяся конкуренция международных и национальных судов. Они соперничают за профессиональное и публичное внимание, за обращающихся к ним участников, за авторитет собственных правовых позиций. Особенно явно эта проблема проявилась в дискуссиях о фрагментации и гармонизации международного права, судебном диалоге и параллельных разбирательствах.

Конкуренцию судов не обязательно воспринимать как патологию правопорядка. Напротив, при сохранении качества аргументации она способна создавать пространство для диалога, взаимной корректировки позиций и развития права. В этом смысле фрагментация и гармонизация оказываются не взаимоисключающими, а одновременно действующими трендами.

Особое внимание было уделено качеству судебных решений. Дмитрий Иванович Дедов акцентировал значение именно этого критерия. Развитие судебной роли имеет смысл только тогда, когда оно опирается на профессиональную аргументацию, институциональную беспристрастность и способность суда убедительно объяснять принимаемое решение.

В этой связи закономерен вопрос о привычном ярлыке «судейского активизма». Сам по себе этот термин слишком часто используется не как точное описание юридического метода, а как оценка суда, который принимает неудобное для одной из сторон решение. Чем сложнее современный правопорядок, тем менее убедительной выглядит идея, что его устойчивость обеспечивается исключительно умножением нормативных предписаний, призванных якобы ограничить своеволие судебной власти. Здесь уместна формула Тацита: corruptissima re publica plurimae leges — чем испорченнее государство, тем многочисленнее законы.

Как отмечал Алексей Станиславович Исполинов, слухи о смерти международного права существенно преувеличены. То же заключение применимо и к международному правосудию: разговор о его безусловном кризисе представляется преждевременным и даже спекулятивным. Международные судебные институты переживают изменения, но изменения характерны для любой эпохи и сами по себе не свидетельствуют об упадке системы.

Разочарование неизбежно для критически мыслящего наблюдателя, однако его корень нередко находится в предшествующей очарованности: чем меньше идеализации международных институтов, тем меньше оснований объявлять каждое их несовершенство кризисом. Международное правосудие не следует оценивать через ожидание безошибочности и пресловутой стабильности — важнее видеть, каким образом оно адаптируется, сохраняет способность разрешать споры и участвует в развитии права.

Не следует бояться и трансформации классических конструкций. В международном праве нет «священных коров»: категории государства, суверенитета и самого круга участников международного правопорядка имеют свою историю и могут меняться. То, что было когда-то сконструировано в одном историческом контексте, может быть переосмыслено в другом — перестроено на новый лад.

Именно поэтому итог двухдневной конференции можно сформулировать не как диагноз кризиса, а как фиксацию метаморфоз. Международное правосудие становится более заметным, испытывает большее давление, вступает в более сложные отношения с государствами — и при этом продолжает оставаться одним из ключевых пространств, в которых международное право получает конкретное содержание, в котором оно живёт.